October 9th, 2012

devaA

Дети в России. Ничего не изменилось..

Ф.М. Достоевский "Братья Карамазовы":

"У  меня  есть  и  родныештучки и даже получше турецких. Знаешь, у нас больше битье, больше  розга  и плеть, и это национально: у нас прибитые гвоздями уши немыслимы, мы все-такиевропейцы, но розги, но плеть, это нечто уже наше и  не  может  быть  у  нас  отнято. За границей теперь  как  будто  и  не  бьют  совсем,  нравы  что  ли очистились, али уж законы такие устроились, что человек человека  как  будто уж и не смеет посечь, но за то они вознаградили себя  другим  и  тоже  чисто национальным, как и у нас, и до того национальным, что у нас оно как будто и не возможно, хотя впрочем, кажется, и у нас прививается, особенно со времени религиозного движения в нашем высшем обществе....
     У  нас  историческое,  непосредственное  и  ближайшее наслаждение истязанием битья. У Некрасова есть стихи о том, как мужик  сечет лошадь кнутом по глазам, "по кротким глазам". Этого  кто  ж  не  видал,  это руссизм. Он описывает,  как  слабосильная  лошаденка,  на  которую  навалили слишком, завязла с возом  и  не  может  вытащить.  Мужик  бьет  ее,  бьет  с остервенением, бьет наконец не понимая, что делает, в опьянении битья  сечет больно, бесчисленно: "Хоть ты и не в силах, а вези, умри, да вези!" Кляченка рвется, и вот он начинает сечь ее, беззащитную,  по  плачущим,  по  "кротким глазам". Вне себя она рванула и вывезла и пошла вся дрожа, не  дыша,  как-то боком, с какою-то припрыжкой, как-то неестественно и позорно, - у  Некрасова это ужасно. Но ведь это всего только лошадь, лошадей и сам бог дал, чтоб  их сечь. Так татары нам растолковали и кнут на память подарили. Но  можно  ведь сечь и людей. И вот интеллигентный образованный господин и  его  дама  секут собственную дочку, младенца семи лет, розгами, - об  этом  у  меня  подробно  записано. Папенька рад, что прутья с сучками, "садче будет", говорит  он,  и вот начинает "сажать" родную дочь.  Я  знаю  наверно,  есть  такие  секущие,которые разгорячаются с  каждым  ударом  до  сладострастия,  до  буквального сладострастия,  с  каждым  последующим  ударом  все  больше  и  больше,  все прогрессивней. Секут минуту, секут наконец пять минут, секут  десять  минут, дальше, больше, чаще,  садче.  Ребенок  кричит,  ребенок  наконец  не  может кричать, задыхается "папа, папа, папочка, папочка!" Дело  каким-то  чортовым неприличным случаем доходит до суда. Нанимается адвокат. Русский народ давно уже назвал у нас адвоката - "аблакат - нанятая совесть".  Адвокат  кричит  в защиту своего клиента. "Дело дескать такое простое, семейное и обыкновенное, отец посек дочку и вот  к  стыду  наших  дней  дошло  до  суда!"  Убежденные присяжные удаляются и выносят  оправдательный  приговор.  Публика  ревет  от счастья, что оправдали мучителя. - Э-эх, меня не  было  там,  я  бы  рявкнул предложение  учредить  стипендию  в  честь  имени   истязателя!..   Картинки прелестные. Но о детках есть у меня и еще получше, у меня очень, очень много собрано  о  русских  детках,  Алеша.   Девченочку   маленькую,   пятилетнюю, возненавидели отец и мать "почтеннейшие  и  чиновные  люди,  образованные  и воспитанные". Видишь, я еще раз положительно утверждаю, что  есть  особенное свойство у многих в человечестве - это любовь к истязанию  детей,  но  одних детей. Ко всем другим субъектам человеческого рода эти же  самые  истязатели относятся даже благосклонно и кротко как образованные и гуманные европейские люди, но очень любят мучить детей, любят даже самих детей в этом смысле. Тут именно незащищенность-то этих созданий и  соблазняет  мучителей,  ангельская доверчивость дитяти, которому некуда деться и не к кому идти, - вот это-то и распаляет гадкую кровь истязателя. Во всяком человеке конечно таится  зверь, - зверь гневливости, зверь сладострастной распаляемости от криков истязуемой жертвы, зверь без  удержу  спущенного  с  цепи,  зверь  нажитых  в  разврате болезней, подагр, больных печенок и проч. Эту бедную пятилетнюю девочку  эти образованные родители подвергали всевозможным истязаниям. Они  били,  секли, пинали ее ногами, не зная сами за  что,  обратили  все  тело  ее  в  синяки;наконец дошли и до высшей утонченности: в холод, в мороз запирали ее на  всю ночь в отхожее место, и за  то,  что  она  не  просилась  ночью  (как  будто пятилетний ребенок, спящий своим ангельским крепким сном, еще  может  в  эти лета научиться проситься) - за это обмазывали ей все  лицо  ее  же  калом  и заставляли ее есть этот кал, и это мать, мать заставляла! И эта  мать  могла спать, когда ночью слышались стоны бедного  ребеночка,  запертого  в  подлом месте! Понимаешь ли ты это, когда маленькое существо, еще  не  умеющее  даже осмыслить, что с ней делается, бьет себя в  подлом  месте,  в  темноте  и  в холоде, крошечным своим  кулачком  в  надорванную  грудку  и  плачет  своими  кровавыми незлобивыми, кроткими слезками к  "боженьке",  чтобы  тот  защитил его, - понимаешь ли ты эту ахинею, друг мой и брат  мой,  послушник  ты  мой божий и смиренный, понимаешь ли ты, для чего эта ахинея так нужна и создана! Без нее, говорят, и пробыть бы не мог человек на земле,  ибо  не  познал  бы добра и зла. Для чего познавать это чортово добро и зло, когда это столького стоит? Да ведь весь мир познания  не  стоит  тогда  этих  слез  ребеночка  к"боженьке". Я не говорю про страдания больших, те  яблоко  съели  и  чорт  с ними, и пусть бы их всех чорт взял, но эти, эти! "